Blue Flower

"Дом Сони Мармеладовой"

Гражданская улица привела нас на Вознесенский проспект. В первые десятилетия существования Санкт-Петербурга на его месте проходила дорога, которая вела из центра города — от Адмиралтейства — в направлении Пскова и Нарвы. Так как путь этот лежал мимо кладбищенской церкви Вознесения Господня, то официально дорогу стали называть Вознесенской. Церковь Вознесения в советское время была уничтожена, сегодня на ее месте казенное здание школы. Но память о храме сохраняет не только Вознесенский проспект, но и одноименный мост, на котором мы сейчас находимся. Это один из мостов, переброшенных через канал Грибоедова.

Необычайный по своей живописности канал был проложен по руслу с характерным названием Кривуша во время правления Екатерины II и по ее личному указанию. В память об этом около ста пятидесяти лет, до 1923 года, он назывался Екатерининским. Екатерининский канал можно по праву считать одним из действующих лиц «Петербурга Достоевского». Правда, в романе «Преступление и наказание» канал, не отличавшийся чистотой, называется так, как называли его в народе — просто «канавой». С маленькой буквы.

Здесь писатель разворачивает многие сцены романа «Преступление и наказание». Водная гладь, петляющая лента канала, разнообразные мосты, неширокие набережные с близко подступающими рядами домов — все это создает поэтичную, камерную атмосферу, в которой зарождается особое внутреннее состояние многих героев. Родион Романович в своих лихорадочных блужданиях по городу испытывает на себе водное притяжение, он любит останавливаться на мостах и подолгу всматриваться в мутные воды канала.

Особенно часто в маршруты Раскольникова попадали мосты на канале. Один из них — Вознесенский. Достоевский не называет его полностью, мы можем лишь догадываться по строчкам романа: «Раскольников прошел прямо на -ский мост, стал на средине, у перил, облокотился на них обоими локтями и принялся глядеть вдоль... Склонившись над водою, машинально смотрел он на последний, розовый отблеск заката, на ряд домов, темневших в сгущавшихся сумерках, на одно отдаленное окошко, где-то в мансарде, по левой набережной, блиставшее, точно в пламени, от последнего солнечного луча, ударившего в него на мгновение, на темневшую воду канавы и, казалось, со вниманием всматривался в эту воду. Наконец в глазах его завертелись какие-то красные круги, дома заходили, прохожие, набережные, экипажи — все это завертелось и заплясало кругом. Вдруг он вздрогнул, может быть спасенный вновь от обморока одним диким и безобразным видением». В это время Раскольников увидел, как с моста бросилась в воду Афросиньюшка, а по ступенькам спуска справа кинулся в канал городовой, чтобы вытащить утопленницу.

Вода привлекала Раскольникова, притягивала неведомой силой, порождала многие фантастические образы и мысли. По набережной Екатерининского канала он бродил, подыскивая место, где можно было бы спустить в воду похищенные вещи. Избавиться от них оказалось непросто по причине большой оживленности берегов: «Или плоты стояли у самых сходов и на них прачки мыли белье, или лодки были причалены, и везде люди так и кишат...»

В поисках места для украденного у старухи Раскольников пошел по Вознесенскому проспекту по направлению к Неве. В одном из дворов, окруженных глухими стенами, он нашел потаенное место и спрятал вещи под камень. Анна Григорьевна Сниткина — вторая жена писателя — утверждала, что сам Достоевский показывал ей этот камень и двор. Сейчас на этой территории дома под номерами 3 и 5 по Вознесенскому проспекту.

В другом эпизоде романа на Вознесенском проспекте произошла сцена сумасшествия мачехи Сони — Екатерины Ивановны. У основной массы петербургского люда эта семейная трагедия пробуждает не столько сочувствие, сколько праздное любопытство. Действия разворачиваются у Вознесенского моста. «На канаве, не очень далеко от моста... столпилась кучка народу. Особенно сбегались мальчишки и девчонки. Хриплый, надорванный голос Катерины Ивановны слышался еще от моста. И действительно, это было странное зрелище, способное заинтересовать уличную публику. Катерина Ивановна в своем стареньком платье, в драдедамовой шали и в изломанной соломенной шляпке, сбившейся безобразным комком на сторону, была действительно в настоящем исступлении. Она устала и задыхалась. Измучившееся чахоточное лицо ее смотрело страдальнее, чем когда-нибудь... но возбужденное состояние ее не прекращалось, и она с каждой минутой становилась еще раздраженнее. Она бросалась к детям, кричала на них, уговаривала, учила их тут же при народе, как плясать и петь, начинала им растолковывать, для чего это нужно, приходила в отчаяние от их непонятливости, била их... Если слышала в толпе смех или какое-нибудь задирательное словцо, то тотчас же набрасывалась на дерзких и начинала с ними браниться». Кульминационный момент трагедии происходит, когда рассерженная Екатерина Ивановна, догоняя детей, падает в приступе болезни. Он становится для несчастной женщины роковым, умирающую, ее относят в дом к Соне.

По описанию это было трехэтажное, старое здание зеленого цвета, фасадом выходившее прямо на канал. Невозможно точно указать дом Сони Мармеладовой. Но если принять во внимание, что он должен был быть где-то рядом, недалеко от моста, и учесть слова Сони: «Сюда, сюда, ко мне! ...вот здесь я живу!.. Вот этот дом, второй отсюда...», то можно предположить, что это дом под номером 73 на углу Канала Грибоедова и Казначейской улицы. Он как раз выходит на канал тупым углом.

Вспомним, что дом Сони был типичным доходным домом, жильцы которого, снимая квартиры у владельца, сдавали в свою очередь комнаты другим. Комната Сони находилась в квартире портного Капернаумова. Согласно тексту романа «это была большая комната, но чрезвычайно низкая... походила как будто на сарай, имела вид весьма неправильного четырехугольника, и это придавало ей что-то уродливое. Стена с тремя окнами, выходившая на канаву, перерезывала комнату как-то вкось, отчего один угол, ужасно острый, убегал куда-то вглубь, так что его, при слабом освещении, даже и разглядеть нельзя было хорошенько; другой же угол был уже слишком безобразно тупой. Во всей этой большой комнате почти совсем не было мебели... Желтоватые, обшмыганные и истасканные обои почернели по всем углам; должно быть, здесь бывало сыро и угарно зимой».

Разные углы в комнате символизировали неустроенность, искривленность жизни бедной девушки. Единственным утешением для нее оставалась вера в Бога, она делала ее сильной. Соня не бросилась с моста в реку, а «пошла по желтому билету», ради других пожертвовала собой. Интересен и симво-личен в этом смысле и факт проживания Сони у портного по фамилии Капернаумов. Для Достоевского, хорошо знакомого с библейскими сюжетами, фамилия могла ассоциироваться с евангельским селением Капернаумом в Галилее, откуда немых и хромых приводили к Христу на исцеление. Сам портной Капернаумов хромой и косноязычный, и его многочисленное семейство также косноязычное. И именно рядом с ними живет Соня Мармеладова — образец смирения, истинной веры и жертвенности. Она ближе других персонажей романа к Богу.

Ее предполагаемый дом находился прямо у церкви Вознесения, возвышавшейся на противоположном берегу Екатерининского канала, недалеко от Вознесенского моста. В окончании романа из уст Сони звучит притча о воскрешении Спасителем Лазаря, а ее вера спасает Раскольникова. Родион Романович ее противоположность: вместо того, чтобы смириться, он задается вопросом: «Тварь ли я дрожащая, или право имею...» Желание получить ответ на него приводит бывшего студента к убийству старухи-процентщицы, которое полностью изменило его жизнь. А подталкивает его к преступлению незримый соучастник — город, в котором созданы невозможные условия для жизни подобного маленького человека.

Теперь мы можем направиться к Юсупову саду, или «Дому старухи-процентщицы».

Район Вознесенского проспекта был хорошо знаком Федору Михайловичу Достоевскому. Писатель дважды проживал на этой улице, некоторые места были ему особенно дороги, и он непременно старался вписать их в сюжет своих произведений.

Один из адресов на Вознесенском был связан с женитьбой писателя на Анне Григорьевне Сниткиной. Для совместной жизни требовалось более просторное жилье, которым стала квартира в доме под номером 29 напротив церкви Вознесения Христова. Там Федор Михайлович Достоевский прожил с женой несколько месяцев 1867 года.

За двадцать лет до этого он снимал квартиру на углу Малой Морской и Вознесенского проспекта, в доме Шиля у Исаакиевского собора. Отсюда писатель ходил на «пятницы» к Буташевичу-Петрашевскому. На собраниях Достоевский читал отрывки из своих повестей и страстно высказывался против крепостного права. В это же время он написал «Неточку Незванову» и «Белые ночи», но дальнейшая литературная деятельность была прервана арестом в ночь на 23 апреля 1849 года.

Своеобразной ареной борьбы для Достоевского в то время была журналистика. Результатом кипучей публицистической деятельности стал целый ряд блестящих фельетонов под названием «Петербургская летопись». Они раскрыли в молодом писателе талант журналиста и социолога, поднимавшего самые злободневные петербургские темы.

В фельетонах много и с юмором говорилось об особенностях петербургской погоды и ее неприятных последствиях: гриппе и горячке. Но, сетуя на скверную погоду, Достоевский как бы случайно переводил внимание читателя в сферу социальных отношений, подчеркивая бедность, несправедливость: «Кажется, что прохожим на улице не до праздников и общественных интересов, что там мокнет лишь одна костяная забота да бородатый мужик, которому кажется лучше под дождем, чем под солнцем, да господин с бобром, вышедший в такое мокрое и студеное время разве только для того, чтобы поместить капитал... Одним словом, нехорошо, господа!..»

Горько было наблюдать Достоевскому и равнодушие петербуржцев к культурному наследию города. Один из его фельетонов содержит наставления, актуальные и для современных горожан. Достоевский призывал «...вглядеться в Петербург внимательнее, изучить его физиономию и прочесть историю города и всей нашей эпохи в этой массе камней, в этих великолепных зданиях, дворцах, монументах». И, сокрушаясь, продолжал: «...Да вряд ли кому придет в голову убить дорогое время на такое невиновное и не приносящее доходу занятие. Есть такие петербургские жители, которые не выходили из своего квартала лет по десяти и более и знают хорошо только одну дорогу в свое служебное ведомство. Есть такие, которые не были ни в Эрмитаже, ни в Ботаническом саду, ни в музее, ни даже в Академии художеств... А, между прочим, изучение города, право, не бесполезная вещь...»

Как доказательство любви к Петербургу появились многие произведения писателя, изобиловавшие увлекательными подробностями из петербургской жизни, в которой сохранялись еще и патриархальные картинки городского быта. Например, роман «Униженные и оскорбленные» начинается с подробного описания кондитерской Миллера на Вознесенском проспекте: «Посетители этой кондитерской большею частию немцы. Они собираются сюда со всего Вознесенского проспекта — все хозяева различных заведений: слесаря, булочники, красильщики, шляпные мастера... — все люди патриархальные в немецком смысле слова... Часто хозяин подходил к знакомым гостям и садился вместе с ними за стол, причем осушалось известное количество пунша. Собаки и маленькие дети хозяина тоже выходили иногда к посетителям, и посетители ласкали детей и собак. Все были между собою знакомы, и все взаимно уважали друг друга». В этой спокойно описанной картине быта, полной «благообразия» и сытого довольства, писатель обрисовал одну из особенностей старого Петербурга, отмеченную еще раньше Пушкиным и Гоголем.

Петербург Достоевского имел иные характерные черты. Это город капиталистический, с четко выраженными общественными контрастами, населенный подчас резко отличными друг от друга слоями населения. Среди них встречались ростовщики и студенты, владельцы крупных капиталов и нищие. Каждому из них город видится по-разному: кому-то празднично и весело, кому-то серо и безысходно. Достоевский предпочитал открывать читателю Петербург через восприятие маленького человека.

Герой романа «Преступление и наказание» Раскольников видит обратную сторону столицы — сдавленное пространство примыкающих к Сенной площади кварталов, темные дворы, черные лестницы. Лишь раз, как в тумане, возникает перед ним парадный Петербург, но «необъяснимым холодом веяло на него от этой великолепной панорамы; духом немым и глухим полна была для него эта пышная картина...». Великолепная панорама Исаакиевского собора и Зимнего дворца была нема и для живущей в окрестностях бедноты. Потому что сознание нищего люда было заполнено страхом перед беспросветным будущим, где жизненные тупики заставляли маленького человека совершать безумные поступки и преступления.

Читать далее: Юсуповский сад.