Blue Flower

Перед нами Пионерская площадь. Свое оформление и название она получила в 60-х годах XX века, когда к сорокалетию пионерской организации здесь был открыт Театр юных зрителей имени Александра Брянцева или просто — ТЮЗ. Это и оправдало название площади, поскольку основными юными зрителями тогда были пионеры. В те же годы установили памятник Александру Сергеевичу Грибоедову.

Появление скульптуры выдающегося драматурга окончательно определило настоящее площади как одного из центров театральной жизни Петербурга. Сегодня, как и раньше, сюда стекается масса людей, но история этой обширной территории, осваивавшейся несколько столетий, оказалась незаслуженно забыта. А ведь именно здесь, на бывшем Семеновском плацу, где была устроена бутафорская казнь несчастных «петрашевцев», произошел, возможно, главный поворот в жизненном пути Достоевского...

В первое столетие существования Санкт-Петербурга в этом месте размещалось поселение лейб-гвардии Семеновского полка, и всю территорию называли в просторечии «Семенцы». Частью ее был огромный Семеновский плац. Тут же, на Загородном проспекте, который проходил по краю плаца, стоял Введенский храм. Сейчас на его месте сквер напротив Витебского вокзала. В середине XIX века эта церковь, похожая на уменьшенную копию храма Христа Спасителя в Москве, была архитектурной доминантой района. Церковь была построена по проекту любимца Николая I — Константина Андреевича Тона, академика архитектуры, создавшего уникальный русско-византийский стиль. Введенский храм был полковым храмом «семеновцев», здесь хранились гвардейские реликвии. Однако в 1933 году храм был снесен, на его месте разбит сквер. Эта же участь постигла и все остальные храмы, спроектированные Тоном, включая храм Христа Спасителя.

В конце XIX века в разных частях этой городской площади размещалась биржа труда, несколько лет существовал ипподром, соревновались велосипедисты, было проведено первое известное в городе состязание по футболу. Была она и местом праздничных народных гуляний с каруселями, зверинцами, театрами. Но в историю Семеновский плац вошел и как место, на котором при Николае I была совершена публичная расправа над революционерами-демократами — петрашевцами.

Основатель кружка — Михаил Васильевич Буташевич-Петрашевский, выпускник Царскосельского лицея и Петербургского университета, крестник самого Александра I — служил переводчиком в Министерстве иностранных дел. Вокруг него сплотились единомышленники, среди которых были чиновники, учителя, студенты, художники, музыканты, офицеры, в том числе молодой писатель — Федор Михайлович Достоевский. Участники кружка встречались по пятницам в доме Петрашевского, в районе современной площади Тургенева. Собрания начинались в десятом часу вечера и продолжались обыкновенно часов до двух или трех ночи. Кончались «пятницы» небогатым ужином с «кислым-прекислым» вином.

Постепенно квартира Петрашевского превратилась в политический клуб. Петрашевцы горячо спорили на самые злободневные темы внутренней жизни России: обсуждали проекты освобождения крестьян, введения открытого судопроизводства, свободу печати и необходимость замены самодержавия республикой. «Мы, — заявлял Петрашевский, — осудили на смерть настоящий быт общественный, надо приговор нам 'исполнить». Осуществить свои планы петрашевцам не удалось. Подкупленный жандармами студент-провокатор донес поименный состав участников кружка в Третье отделение — орган политического сыска и следствия, созданный Николаем I.

В ночь с 22 на 23 апреля 1849 года большинство членов кружка было арестовано и заключено в Петропавловскую крепость. Несмотря на явную слабость улик, суд признал подсудимых виновными в «злоумышленном намерении произвести переворот в общественном быте России» и приговорил 15 человек к расстрелу и еще пятерых к разным срокам каторги. Николай I на приговоре собственноручно написал: «Быть по сему». В списке лиц, намеченных к аресту, фамилия Достоевского была отмечена особо, около нее была сделана пометка, подчеркнутая красным карандашом: «Один из важнейших».

Через восемь месяцев пребывания в Петропавловской крепости, 22 декабря 1842 года, петрашевцев доставили сюда, на Семеновский плац. Нетрудно мысленно восстановить внешний вид площади: все было приготовлено для казни — обтянутый черной материей, высился эшафот, рядом — врытые в землю серые столбы, в окружении — шеренги войск и толпы народа. В тот день в Петербурге было морозно, температура опустилась ниже двадцати градусов, только что взошедшее зимнее солнце большим красным шаром блистало на горизонте. Землю покрывал свежевыпавший снег. После долгих месяцев одиночного заключения в казематах Петропавловской крепости лица арестантов были худые, замученные, бледные. Около получаса каждому в отдельности читали смертный приговор. Стоявшие с обнаженными головами петрашевцы изнемогали от холода. «Мы выслушали наш приговор без малейшего раскаяния, — вспоминал Достоевский. — В ту минуту большинство из нас почло бы за бесчестье отречься от своих убеждений».

Началась подготовка к казни: на осужденных надевали саваны — белые балахоны и колпаки. Первых трех петрашевцев солдаты свели с эшафота к столбам. В пятнадцати шагах от столбов выстроились в линию стрелки. Прозвучала команда, и солдаты направили ружья в осужденных. Впоследствии Достоевский рассказывал: «Я был во второй очереди, и жить мне оставалось не более минуты...» Томительное ожидание продолжалось полминуты. Внезапно к месту казни подъехал адъютант с известием о монаршей милости: вместо расстрела — каторжные работы и солдатская служба. Достоевский был приговорен к четырем годам каторги в Омском остроге в Сибири и к неограниченному сроку службы рядовым в дисциплинарном батальоне.

Его имя было внесено в список государственных преступников, он содержался в остроге «без всякого снисхождения»: четыре года носил кандалы, в них работал, в них спал. На каторге судьба свела Достоевского с уголовниками, грабителями и убийцами. Однако вскоре писатель разглядел в своих соседях по камере бывших крепостных крестьян и солдат, на человеческие качества которых не лучшим образом повлияли условия тюремной жизни.

Достоевский на себе испытал силу накопившейся веками ненависти народа к дворянам. Ему стало казаться, что дело, за которое он пострадал, не нужно «народу». Тогда же обострилась его нервозность, окончательно определилась эпилепсия. Все это способствовало перелому в писателе: он сосредоточился на религиозном чувстве, видя в нем средство единения с «народом».

В его письмах начинают все сильнее звучать мысли о христианской любви, всепрощении, покорности: «...несчастны только злые. Мне кажется, что счастье — в светлом взгляде на жизнь и в безупречности сердца, не во внешнем».

Вероятно, эти мысли зародились у него уже в морозное декабрьское утро 1 849 года, которое Достоевский помнил всю жизнь. Пережитое на Семеновском плацу он сообщает читателю через князя Мышкина в романе «Идиот». Князь Мышкин повествует о переживаниях приговоренного к смерти: «Невдалеке была церковь, и вершина собора с позолоченною крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие, оторваться не мог от лучей: ему казалось, что эти лучи — его новая природа, что он чрез три минуты как-нибудь сольется с ними...» Тогда, стоя на эшафоте и ожидая смерти, Достоевский мог видеть купола Введенского храма на Загородном проспекте. Того самого, который был снесен в 30-х годах.

По Гороховой улице мы направимся к Фонтанке. Гороховая улица — одна из первых в Петербурге. В 1730-х годах три просеки наметили направление роста будущего города от Адмиралтейства вглубь лесистых берегов Невы. Впоследствии эти просеки преобразились в Вознесенский проспект, Гороховую улицу и Невский проспект. Однако Гороховая улица, служившая центральным лучом, так и осталось захолустной, что заметно даже сегодня. Да и название у нее не лишено оттенка провинциальности, хотя и обязано вовсе не бобовой культуре, а некоему Горохову, имевшему здесь домовладение. Интересно, что в XIX и в начале XX века у филеров, агентов «наружного наблюдения» Охранного отделения, располагавшегося в самом начале Гороховой улицы, существовала забавная кличка — «гороховое пальто». И Гороховая улица, и Фонтанка, которую улица пересекает по Семеновскому мосту, имеют к творчеству писателя непосредственное отношение.

Пережив каторгу и солдатскую службу в Семипалатинске, в самом конце 1 859 года, то есть спустя почти 10 лет, Достоевский возвращается в Петербург. Наблюдения и замыслы, накопленные в заключении, легли в основу его нового романа — «Записки из Мертвого дома», повествующего о жизни на каторге. В завершение книги он написал: «Сколько в этих стенах погребено напрасно молодости, сколько великих сил погибло здесь даром!.. Ведь это, может быть, и есть самый даровитый, самый сильный народ из всего народа нашего. Но погибли даром могучие силы, погибли ненормально, незаконно, безвозвратно». Передовая демократическая часть общества приняла «Записки из Мертвого дома» как обвинение самодержавию и крепостническому строю.

Каторга не изменила представлений Достоевского, но он утратил веру в революционные методы борьбы: он считал необходимым строить новые общественные отношения на основе союза людей образованного круга с простым народом, проявившим истинно христианское смирение. Эта новая идея проявлялась в его последующих произведениях. В остальном Федор Михайлович сохранял прежний стиль: мы встречаем героев в излюбленных для писателя местах Петербурга. Достоевский не только разворачивает жизненные истории на фоне Петербурга, но и вводит в свои книги город как самостоятельный персонаж, влияющий на настроения и поступки героев.

Читать далее: Семеновский мост. Фонтанка